Олег (1504) wrote,
Олег
1504

Categories:

1.3. Как профессионально валять дурака
Понятие естественных прав человека возникла в классическом либерализме. Сегодня оно используется дои обоснования банальности: индивидам не надо мешать в их стремлении к реализации жизненных целей, свободы и счастья. В период появления и обоснования данное понятие имело негативный смысл. Оно означало свободу человека поступать независимо от любых внешних обстоятельств. В XX в, смысл прав человека изменился. Под ними начали понимать некие позитивные права — на труд, образование, отдых, социальную защиту, — якобы присущие человеку от рождения. Однако ни в одном языке (древнееврейском, греческом, ,латьши, арабском, староанглийском, японском) нет термина для выражения того, что указанные права принадлежат человеку на основании факта его рождения и принадлежности к особому роду живых существ.
Существование таких прав (т.е. их онтологический статус) еще не удалось доказать ни одному религиозному и светскому мыслителю: «Рональд Дворкин, последний защитник прав такого типа, признает, что существование таких прав доказать невозможно. Но одновременно он утверждает, что из факта невозможности доказательства какого-либо утверждения не вытекает, что оно не является истинным. Это правда, — саркастически замечает А.Макинтайр, — но такой аргумент можно не менее успешно применять для защиты утверждений о существовании единорогов и ведьм».
В Декларации прав человека, принятой ООН, тоже не приведено ни одного аргумента для доказательства. А со времени ее принятия отсутствие доказательств стало общепринятой практикой международных отношений. В ее рамках наряду с традиционными правительственными организациями возник ряд международных организаций. Все эти структуры заняты производством многочисленных документов, несмотря на отсутствие доказательств ключевого понятия прав человека. Следовательно, на протяжении XX в. практика отношений между государствами стала воплощенным произволом.
По сравнению с началом века число государств на земном шаре увеличилось более чем в три раза. Значит, число субъектов произвола пока возрастало.
То же самое относится и к внутренней политике государств. Речь идет об оппозиции и других формах социального и политического протеста.
Слово «протестовать» в латыни и французском языке первоначально означало свидетельство в пользу человека или констатацию существующего положения вещей. Оно содержало позитивный смысл. По мере становления демократических институтов смысл оппозиции стал негативным. Она начинает протестовать, когда нанесен вред несуществующим правам человека. Люди могут высказывать протест на улице, в СМИ и в парламенте. В любом случае они не в состоянии привести ни одного доказательства для обоснования истинности своих взглядов. Смысл протеста стал чисто эмоциональным, поэтому в любых странах оппозиция уже обращается не ко всем гражданам, а только к тем, кто согласен с ее посылками.
Следовательно, риторика оппозиция тоже каприз произвола. А успех оппозиционных движений или партий не может служить доказательством истинности или рациональности их концепций. Ни одна из классических политических идеологий (либерализм, консерватизм, марксизм, социализм) полностью не подтвердилась. Кроме того, З.Фрейд показал, что обнаружение скрытых мотивов произвола других людей обычно служит для маскировки собственного произвола. В современном обществе оппозиция выполняет именно эту функцию. Оппозиционные движения и партии институционализировались и перешли на содержание собственных правительств. Так возникла еще одна сфера иллюзорной политической деятельности.
В современном либерализме (в трудах И.Бентама) были введены понятия пользы и успеха. Но они внутренне противоречивы. Не дают возможности суммировать опыт и действия по достижению пользы как «суммы удовольствий» и не имеют конкретного смысла в жизни индивидов. Абстрактность данных понятий еще более увеличивается в политической и управленческой сферах.
Большинство практиков и теоретиков управления считают, что властно-управленческие аппараты корпораций и государств могут сохранять нейтральность, обладая знанием для успешного достижения поставленных целей. Критерий успеха служит основанием социального авторитета данных аппаратов. Однако этот критерий крайне сомнителен: «Саму концепцию успеха невозможно отделить от определенного способа человеческого существования, при котором отбор средств для достижения целей есть главный элемент манипуляции людьми» (2,148). Данная концепция способствовала появлению ряда дополнительных критериев эффективности, экономичности, оптимальности и т.д. Они господствуют в политическом и властно-управленческом жаргоне и большинстве книг по управлению.
Однако указанные критерии крайне абстрактны. Они могут обозначать любую деятельность в корпорациях, правительственных агентствах, профсоюзах и политических партиях. Кроме того, между любыми общими критериями я реальной деятельностью всегда существует зазор. Рано или поздно он приводит к конфликту. Поэтому концепция успеха и дополнительные критерии не могут использоваться для анализа и оценки деятельности властно-политических и управленческих аппаратов. Речь идет не только о веберовской концепции бюрократии, но и о множестве других подходов — бихевиористском, реляционистском, структурно-функциональном, системном и т.п. Все они объединены общей идеей о возможности научного или рационального управления обществом. Первоначально данная идея возникла в либерализме, а затем была позаимствована марксизмом, социализмом и неоконсерватизмом (см.: 3). Это идея ложная по своей сути.
Вебер считал, что главным основанием легитимности бюрократии служит ее успешность, эффективность и рациональность. Но никаких конкретных указаний о возможности использования данных критериев при оценке властно-политических и управленческих аппаратов его теория не содержит. Поэтому все свойства бюрократии могут связываться с успехом. Однако долговременные социальные и политические цели не могут служить критерием успеха ни отдельного чиновника, ни управленческого, ни властно-политического аппарата. По крайней мере политическая динамика всех правительств XX в. этот критерий не подтверждает. Влияние случайных факторов увеличивается по мере роста периода времени. Тогда как оперативные цели постоянно меняются и тоже не могут служить критерием успеха. При таких обстоятельствах правительства и властно-управленческие аппараты могут манипулировать целями для доказательства собственной необходимости и профессиональной пригодности. Такая манипуляция достигает апогея в период избирательных кампаний. Поэтому успех действий правительств всегда обманчив: «Понятие успеха служит для того, чтобы поддерживать авторитет политиков и власть управленцев», Следовательно, никаких оснований легитимности правительств, государственных и управленческих аппаратов не существует.
Отбрасывание легитимности государства со всеми его институтами — одна из принципиальных выводов коммунитаризма. Вся структура главных понятий современного общества есть множество юридических и политических фикций. Они направлены на обеспечение индивидов, социальных и политических институтов «объективными и безличными» критериями. Но эта цель недостижима. Существуют фикции гражданского общества, государства, рынка, бюрократии и т.д. Все ока являются следствием изобретения либеральной идеи о свободном и автономном человеческом индивиде. Эта идея не поддается рациональному обсуждению. Она оставляет открытым вопрос: какой тип утверждений об индивиде и обществе следует признать приоритетным и как в его контексте оценивать другие утверждения?
Несоизмеримость системы фикций и реальной практики определяет суть политики современного общества. Индивидуализм формулирует свое требования в языке фиктивных прав человека. Бюрократические организации формулируют те же самые требования в языке фиктивной пользы и успеха. В итоге юридический н политический язык маскирует реальное положение дед: «Фиктивная, мнимая рациональность политических дебатов образует прикрытие произвола власти. Именно такой произвол есть решающий фактор современного общества». В политических дебатах и академических дискуссиях теория и практика оценки полагаются воплощением «объективных и безличных норм, образующих легитимизацию государства и власти, политики и управления. Но никаких универсальных правил рационального обоснования данных оценок и норм не существует. Поэтому сами постулаты «объективности и безличности», из которых либерализм, марксизм и вебериансгво выводили идею рационального управления обществом, являются иллюзорными.
Однако представление о рациональности государства и политики, власти и управления широко распространено. На нем базируется концепция «открытого общества» К.Поппера. Это представление и концепция в современном обществе функционируют таким же образом, как функционировало понятие Бога в средневековье. Во всех случаях речь идет о названии фиктивного объекта, который полагаете?! существующим. На деле это представление выражает лишь произвол (чувства и убеждения) индивидов. История мысли показала, что все попытки рационального доказательства бытия Бога закончились крахом. То же самое относится ко всем современным попыткам доказательства «рациональности» властно-управленческих систем.
Правда, большинство политиков и управленцев полагают, что они занимаются делом, а не валяют дурака; Система СМИ внедряет в сознание жителей земного шара такой образ политико-управленческой деятельности. К Веберу и другим классикам теории организации и управления восходит идея о профессионализме (специализации) политико-управленческой деятельности. В современном обществе пиетет перед профессионализмом стал неписаным правилом социальной жизни Широкое распространение получил институт советников-экспертов, подвизающихся во всех государственных и корпоративных структурах. Представление о социальной значимости политико-управленческой деятельности базируется на убеждении: властно-управленческие аппараты обладают знанием, позволяющим создавать организационные, социальные и политические структуры и управлять ими. Насколько обоснованно это убеждение?
В коммунитаризме сформулирован однозначный ответ на этот вопрос: никакого профессионального политического и управленческого знания не существует, хотя контроль бюрократии над обществом стал реальностью; представление о профессионализме управленческого труда служит для идеологического маскарада такого контроля.
Этот вывод радикально отличается от представлений, широко распространенных в общественном мнении, политико-управленческих сферах и социальных науках. Для его обоснования теоретики коммунитаризма приводят эмпирические и теоретические аргументы.

1.4. Замкнутый крут ошибок
Эмпирические аргументы черпаются из наблюдения над социальной и политической жизнью США — одной из наиболее развитых демократических стран. В ней импотенция власти стала тотальной. Руководители корпораций не в состоянии контролировать их деятельность. Правительство уже давно предоставило общество его собственной участи. Поэтому граждане угнетаются не столько избытком, сколько полным отсутствием власти.
Одновременно происходил рост разнообразных учебных учреждений по бизнесу и менеджменту. Но связь между действиями управленцев и социальными процессами примерно такова, как между молитвой шамана о ниспослании дождя и реальным дождем. В обоих случаях никакой причинно-следственной связи не существует. Властно-управленческий профессионализм может приводить к успеху лишь случайно.
Власть обычно стремится скрыть этот факт. Ибо при его обнародовании ее легитимность тоже надо рассматривать как случайную.
Фиксация случайности результатов властно-управленческого воздействия на общество связывает эмпирические аргументы против политико-управленческого профессионализма с теоретическими.
Управленческое знание должно включать совокупность обобщений вероятностного характера, позволяющих предвидеть последствия управленческих действий. Главные претензии политиков и управленцев на социальный авторитет состоят из двух элементов: наличия определенной сферы фактов, относительно которых предполагается, что они не имеют отношения ни к каким аксиологическим системам; обобщений вероятностного характера и их применения к отдельным случаям и ситуациям.
Обе претензии выражаются в так называемой «теории управления» или «науке управления». Она уже давно институционализована. Существуют многочисленные вузы по бизнесу и менеджменту, а также система подготовки кадров для государственной службы. В большинстве индустриальных стран эти структуры процветают и принадлежат к самым престижным. Весь этот бюрократический Левиафан базируется на представлении об аксиологической нейтральности управленца. Оно совпадает с бродячим сюжетом о нейтральности естественных наук, а также с веберовским постулатом о возможности социальных наук, «свободных от ценностей».
Смысл данных претензий, представлений и постулатов может быть понят в контексте вопроса: как понятие факта стало мировоззренческой и идеологической предпосылкой бюрократии, ученых и политиков? Речь идет о проблеме фактуальности и ее значении во всей системе социальных наук.
В современной интеллектуальной культуре существует убеждение: наблюдатель и деятель находятся «лицом к лицу» с внешним миром и не испытывают никакого влияния со стороны теоретических конструкций. Однако это убеждение ошибочно. Оно связано с историческими фазами восприятия внешнего мира. Эти стадии всегда были включены в мировоззренческие системы. Например, наблюдатели прошлых эпох видели на небе не звезды и планеты, а щели в небосклоне. Следовательно, любое непосредственное восприятие модифицировано общей картиной мира и определяется теоретически нагруженными понятиями.
В частности, указанное убеждение опирается на эмпирическое понятие опыта. Оно было культурной инновацией рубежа XVII—XVIII вв. Эта инновация послужила средством разрыва между иллюзией и реальностью. И стала основанием для выработки представления об объективном существовании мира фактов. Однако понятие опыта ничуть не менее частично, нежели приватные сны, галлюцинации и иллюзии.
Первоначально опыт означал действие по испытанию и проверке. В современной науке этот смысл фиксируется понятием эксперимента. В повседневном языке опыт означает длительность занятий какой-либо деятельностью (например, в суждении «У него десять лет опыта руководящей работы») Эмпиристское понятие опыта оставалось неизвестным на протяжении почти всей человеческой истории, за исключением последних трехсот лет. Естествознание просто установило новую демаркационную линию между иллюзией и реальностью. Механистическая схема объяснения связана с данной демаркацией.
Согласно У.Куайну, наука о поведении людей возможна лишь в том случае, если ее базисные утверждения описывают это поведение с помощью строго определенных понятий Такие утверждения должны формулироваться в языке, который исключает цели я намерения индивидов. Но даже в этом случае об утверждениях социальных наук нельзя сказать, что они являются функцией истинности, поскольку данные утверждения не могут быть изложены в исчислении предикатов. Понятия социальных наук остаются неопределенными и не могут использоваться для доказательства и опровержения законов.
А.Макинтайр предлагает поставить Куайна «с головы на ноге». Из человеческого поведения невозможно исключить цели, намерения и ценности. Поэтому социальные науки не могут быть совокупностью обобщений вероятностного характера. Однако на основе эмпирического понимания фактов Просвещение разработало постулат о предвидимости и возможности манипуляции человеческим поведением. Этот постулат связывает Просвещение со всеми формами либерализма. Если субъект согласен с традицией Просвещения и либерализмом, то он воспринимает свои действия совершенно иначе, нежели поведение других людей: «Поведение людей, подвергаемых манипуляции, протекает в соответствии с намерениями и целями субъекта, которые он рассматривает как не подлежащие власти законов, управляющих поведением манипулируемых людей».
В результате современное общество стал объектом произвола политиков, управленцев и ученых одновременно. Либеральное убеждение об авторитете рационального диалога и тезис Вебера о рациональности властно-управленческого аппарата отразил эту тенденцию. В социальной действительности интеллектуальный проект Просвещения преобразовался в комплекс социальных ритуалов, которые выдаются за факты Этот процесс был связан со становлением класса государственных чиновников и шел по-разному в каждой конкретной стране Но ни буржуазные, ни социалистические, ни националистические политические революции и реформы не смогли его прервать. Одновременно возникала специальность ученого-эксперта по манипуляции разными сферами социального бытия По мере унификации направлений государственной деятельности функции чиновника все более переплетались с задачами ученых-экспертов. После второй мировой войны эти функции стали неразличимыми. Данные процессы привели к тому, что политические лидеры и режимы могут меняться, а бюрократия и ученые-эксперты живут и здравствуют независимо от социальных и политических изменений.
В коммунитаризме поставлен принципиальный вопрос: можно ли вообще прервать эту тенденцию и в состоянии ли социальная наука предложить что-либо существенное для реализации задачи, которую не смогла пока выполнить ни одна революция? Дело в том, что либеральная и социалистическая идеологии способствовали становлению еще одной фигуры — Социального Реформатора. На него распространяются все характеристики других социальных фигур. Социальный Реформатор был продуктом воображения Сен-Симона, Конта, утилитаристов-либералов «фабианцев-социалистов. Они выработали еще один шаблон политической мысли: все социальные проблемы можно решить, если управление обществом станет научным. И в XX в. оно стало таковым. Ни один Социальный Реформатор до сих пор не поставил задачу освобождения от потребительского, менеджерского и терапевтического отношения к действительности.
Теперь правительства требуют от государственных служащих специального образования. Оно позволяет признать их экспертами по конкретным вопросам жизни общества. Современные правительства обеспечивают подготовку и трудоустройство наследников Социальных: Реформаторов XIX в. И они вмешиваются во все сферы социальной жизни. Аналогичные процессы идут в корпорациях. Профессиональное знание чиновников-экспертов стало товаром. За обладание им конкурируют частные фирмы и правительственные агентства. Этот товар продается с биркой «Компетентный специалист».
Таким образом, либеральная и социалистические идеологии способствовали появлению веберовской теории бюрократии. А она воплотилась в жизнь как идеология, оправдывающая социальный статус управленцев. Конечно, современные теории организации и управления отличаются от веберовской концепции. Но в каждой из них присутствуют постулаты о рациональности, успешности, эффективности, научных основаниях управленческого труда и тому подобная идеологическая абракадабра.
Процесс воплощения в жизнь данной идеологии включал следующие исторические этапы: просвещенческий идеал научного управления обществом завершился социальными революциями и реформами в различных европейских странах; революции и реформы легитимизировали бюрократическую практику и привели к ее небывалому расширению; этот процесс завершился кодификацией бюрократической практики в книгах теоретиков организации и управления; затем на Основе данных книг были написаны учебники, которые сегодня изучаются в школах бизнеса, менеджмента и государственной службы.
Так завершился « замкнутый круг ошибок», если воспользоваться выражением М.Крозье. Сегодня во всех развитых странах господствует убеждение: властно-управленяескне аппараты обладают оценочной нейтральностью н потому имеют право на вмешательство в социальную жизнь в манипуляцию гражданами.
Однако понятие профессионализма управленческого труда предельно расплывчато. А представители социальных наук пока не в состояние ни предвидеть социальные события и процессы, ни классифицировать такие предвидения. Например, ни один экономист не предвидел стагфляции, пока она не проявилась на практике. Теоретики монетаризма систематически ошибаются в прогнозах степени инфляции.
Правда, в социальных науках сформулированы более конкретные обобщения: революции возникают в период роста социальных требований, которые вначале удовлетворяются, а затем тормозятся, из-за чего возникает массовая фрустрация; в жилых домах показатель преступности возрастает пропорционально до 12-го этажа, а затем выравнивается; существует принципиальное различие в понимании и трактовке права (законов) между полицейскими и судебными органами и ни одна политическая система не смогла его преодолеть; показатели социальной стабильности и преступности зависят от темпа модернизации, так что модернизирующиеся общества наиболее нестабильны и поражены социальным и политическим насилием.
Эти обобщения базируются на конкретно-социологических исследованиях и подтверждаются большим числом примеров. Однако все они обладают следующими свойствами: Функционируют в социальных науках наряду с опровергающими примерами; лишены квантификаторов, определяющих сферу достоверности; не содержат никаких указаний о том, как их применять в изменившихся условиях.
Иначе говоря, использование любого обобщения в процессах управления обществом лишь укрепляет манипулятивные отношения.
2. Исчерпание политики.
В современном обществе продолжаются бесконечные академические дискуссии и политические дебаты. В них участвуют фигуры Потребителя, Менеджера, Терапевта и Социального Реформатора. Каждая из них транслирует систему описанных иллюзий. Так возникают феномены, претендующие на «новизну».
2.1. Идеологические гибриды
Среди них важное место занимает переплетение разных идеологий. Например, становится все труднее провести различие между либерализмом и консерватизмом. Это видно из трудов теоретиков неоконсерватизма (И.Гшшора, Г.Кальтенбруннера. Р.Скрутона, Г.Шумана) я их политического закрепления в «Консервативном манифесте 1979". В число главных ценностей неоконсерваторы включают: нерушимость частной собственности; традиционализм; органическое общество; иерархический социальный порядок; демократические институты; сильное государство. По сути дела, неоконсерваторы списали лозунг частной собственности и демократии у либералов. Одновременно неоконсерваторы пренебрегают анализом реальных проблем, поставленных в процессе исторического и теоретического развития либерализма.
Об этих проблемах уже шла речь в первой главе. Здесь заметим, что провозглашение частной собственности гарантией личной свободы породило неразрешимое до сих пор противоречие между экономическим человеком и гражданином. То же самое относится к принципу договора как основной социальной связи: «Договорные отношения, которые навязаны под принуждением, в сущности, не имеют договорного характера» (2, 29). Такие договорные отношения иллюстрируют лишь моральную нищету современного общества. Теоретическое юродство либералов ничуть не меньше.
С точки зрения либерализма не имеет значения тип контрактов, заключаемых индивидом. Договоры должны лишь соответствовать праву, главными принципами которого являются нерушимость частной собственности и негативная свобода. В результате не существует возможностей зафиксировать и теоретически отразить различие договорных отношений между агентами рынка в условиях свободной конкуренции, врачом и пациентом и женщиной, продающей свое тело сутенеру по причине материальных недостатков семьи. А неоконсерваторы включили принцип нерушимости частной собственности в число основных ценностей. Тем самым их моральная нищета, теоретическое юродство и политическая близорукость только усилились по сравнению с классическим консерватизмом.
Что касается стремления согласовать традицию с прогрессом, то эта процедура осуществляется за счет восходящего к Э.Берку разграничения между эмпирическим и рационалистическим мышлением. Предполагается, что только первое может быть источником прогресса. Основные возражения коммунитаристов против такого хода мысли были описаны в предыдущем параграфе. Здесь можно добавить, что неоконсерваторы совершенно сбрасывают со счета аналитическое содержание понятия традиционализма хотя бы у М.Вебера. Германский социолог включал в состав традиционализма не только принцип «Лучше меньше работать, чем больше зарабатывать», но и государственные налоги, финансирование правительств н политических партий, торговлю валютой и ростовщичества с опорой на политическую власть и надеждой на большие дивиденды в будущем. Этим действиям он противопоставлял производительный капитализм, главной ценностью которого является труд, а прибыль — лишь неожиданным следствием.
Возникает вопрос: какое из государств и правительств на протяжении последних двухсот лет отказалось от государственных налогов и займов, финансирования правительств и политических партий, торговли валютой и ростовщичества? Достаточно этот вопрос поставить, чтобы убедиться в бесплодности неконсервативного понимания традиции.
В свою очередь концепция органического общества списана неоконсерваторами у Руссо и Гегеля. Тот и другой были этатистами и обосновывали необходимость государственной регламентации социальной жизни. Тогда как идея иерархии обосновывает культ государства, является следствием соединения в мышлении теоретика религиозных и властных стереотипов мышления без серьезного анализа религии и власти.
В частности, если считать иерархию необходимым элементом социального порядка, то следует признать бюрократию не менее «органичным» социальным образованием по сравнению с семьей, соседской общиной, вероисповедальной, этнической и национальной общностью, гражданским обществом и т.д. В любом случае мы имеем дело с перенесением характеристик отдельной особи (животной или человеческой) на надындивидуальные образования. Спекулятивный характер такой процедуры обсуждался во второй главе. Кроме того, номиналистическая традиция в социальных науках оказалась ничуть не менее продуктивной, нежели традиция социального реализма. Последняя обычно питает консервативный способ мысли.
Короче говоря, современный консерватизм не являете» более последовательным по сравнению с современным либерализмом. Либерально-консервативные теоретики и политики не ставят под вопрос манипулятивное содержание политических институтов демократии. Если же государство ставит перед собой задачу защиты прав и свобод (несмотря на их мнимость), то оно не может быть гарантией органичности общества. Следовательно, неоконсерватизм лишь закрепляет стереотипы экономической, социальной и политической жизни и мысли, сложившиеся в Европе на протяжении последних двухсот лет. Против них как раз направлена коммунитаристская концепция.
Из предшествующего изложения видно, что коммунитаризм использует ряд положений марксизма для критики современного общества. Они применяются также для отбрасывания либерализма и консерватизма как форм теоретической рефлексии данного общества. Коммунитаристы считают марксизм как форму социальной критики по-прежнему актуальным для анализа главных проблем современности. В этом отношении позиция коммунитаристов значительно отличается от позиции большинства современных философов и политиков, считающих марксизм устарелым. критики коммунитаристы предлагают соединить марксизм с идеей радикального отбрасывания мира, сформулированной в христианстве. В этом случае теологическая критика земной действительности соединяется с философским отрицанием существующего положения вещей. Широко распространено представление о противоположности марксизма и христианства. Однако сточки зрения морали это убеждение является ложным.
Прежде всего потому, что марксизм был модификацией просвещенческой версии христианской теологии в интерпретации Гегеля. Марксизм — одна из многих христианских ересей. Об этом свидетельствует его формальная структура — комплекс мировоззренческих, метафизических и моральных проблем, подлежащих анализу и решению. Так, вслед за Фомой Аквинским Маркс придавал большое значение идее социальной справедливости. Эта идея была почти полностью позабыта официальной церковью и христианской теологией на протяжении XVIII—XIX вв. Маркс раньше других мыслителей заметил, что капиталистическое общество пренебрегает проблемой справедливости. Христианское представление о справедливости включает идею посмертного воздаяния за прожитую жизнь. Маркс преобразовал эту идею в понятие земной справедливости. Она может быть достигнута в бренной человеческой жизни.
В этом смысле марксизм никогда не устареет, как не устарели раннее христианство и протестантизм. Раннее христианство отвергало «блудницу Вавилонову» — погрязший в коррупции и разврате Рим. Протестантизм отбросил институционализованную религию с ее идеологическим аппаратом. В обоях случаях генерировался мощный критический потенциал . Он определил на тысячелетия и столетия главные направления социальной борьбы. Такой потенциал содержится и в марксизме. Он позволяет отбросить социальную реальность современного общества вместе с либерализмом и консерватизмом, обосновывающими необходимость сохранения статус-кво.
Tags: теория
Subscribe

  • (no subject)

    Про профессора Савельева недавно сняли художественный фантастический фильм, где он наконец создал свой мега-томограф головного мозга…

  • Северный проект-2 закончен

    Поздравляю демократическую и свободолюбивую Германию с тем, что к ней теперь будет поступать тоталитарный и кровавый российский газ напрямую в ещё…

  • Мощная аналитика личности Зюганова

    Ближе к выборам, начинается кпрф-истерия (как и ковидоистерия у некоторых от паники) и многие казалось бы адекватные люди, обнаруживают в себе…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments